глава 1: ФАМИЛИЯ, ИМЯ, ОТЧЕСТВО, МЕСТЕЧКО РОЖДЕНИЯ
Спасибо матери с отцом Завтра была война
«И нет навечно занесенных в списки…» Месть Петлюре
Мои известные земляки На Проскуровском направлении
В стиле Шолом-Алейхема и Бабеля Мама, папа, бабушка
Нравы нашего городка Эскиз к дорогому портрету
Что написано на роду?
Я родился 19 сентября 1938 года. Раз в год каждому приходится оглядываться на дату своего рождения. Недавно я сделал это в шестьдесят седьмой раз и надеюсь «приятную» процедуру продолжать еще долго. А пример моей матери, которая прожила без двух лет целое столетие, конечно, внушает оптимизм. Между прочим, до самого ухода у нее оставались трезвый рассудок и ясная память.
Однажды полушутя я спросил у матери: «Скажи, я оправдал ваши с отцом ожидания?» Она ответила не задумываясь: «Наши надежды были гораздо скромнее, чем вышло на самом деле. Ты оказался способным, из тебя получился хороший врач. Но будь ты хоть гением, ничего бы не вышло, если бы жизнь в стране оставалась такой же, как в твоем тридцать восьмом. Хорошо, что все так переменилось. Мы и мечтать об этом не могли…»
Да, мне действительно повезло. Жалею только, что независимости, профессиональной и финансовой, я достиг, когда мне было уже за пятьдесят. Но лучше поздно, чем никогда…
Последний поезд на Восток
Задумывая эту книгу, я решил, что не стану уделять непомерное внимание собственной персоне.
Главное — постараться показать жизненный фон моего времени и окружающую среду, густо насыщенную замечательным и неповторимым человеческим общением…
Мысленно возвращаюсь в свой дом в тихом и безмятежном Проскурове, что на западе Украины. Провинция и есть провинция, правда… столичная. За год до моего рождения была образована Каменец-Подольская область, а незадолго до начала войны Проскуров стал ее областным центром.
В одной шутливой песенке есть слова: «Городок наш ничего, населенье таково — незамужние ткачихи составляют большинство». Так вот, в нашем Проскурове таким большинством были евреи — они облюбовали эти места еще с начала XVII века. Потом город входил в пресловутую черту оседлости, там, где русские цари милостиво позволяли селиться моим соплеменникам…
Впрочем, о далекой истории — немного позже. Сейчас — о времени, свидетелем которого я был. Кое-что помню сам, хотя мне не исполнилось еще и трех лет, а остальное — рассказы родителей. Итак, 22 июня 1941 года. …Я проснулся, когда едва светало. Откуда-то издалека слышалось тяжелое гудение, потом частые удары, и от этих страшных и непонятных звуков наш дом дрожал. В комнате горела настольная лампа, родители вполголоса переговаривались, а бабушка бормотала какие-то еврейские молитвы.
Я выскользнул из постели и подошел к отцу. Но он, не обращая на меня внимания, вглядывался в сумрак за окном, который озаряли далекие вспышки. Я влез на стул и увидел, что улица полна людей, которые что-то громко обсуждают. Полыхая фарами, мимо проехал грузовик, промелькнули велосипедисты.
Наконец, отец вспомнил обо мне:
— Ты почему не спишь, Шурик? А ну, быстро в кровать!
Что было потом? Когда я опять проснулся, уже светило солнце. Мама, папа и бабушка сидели и слушали радио…
Потом немецкие самолеты уже не просто пролетали над Проскуровом, как 22 июня, а сбрасывали бомбы. Причем каждый день. Орудийная канонада с каждым днем становилась все громче. Все понимали, что со дня на день в город войдут немцы. Но лишь некоторые предполагали, какую страшную беду они принесут всем и особенно евреям.
Каким-то чудом нам удалось втиснуться в поезд, отъезжавший из Проскурова незадолго до прихода немцев. Мы — это я с матерью и отцом, который был комиссован по болезни и к тому же имел бронь. Еще бабушка, и сестра отца (Эйдя Тевелевна Шварцман, или, как мы ее называли, Леда), и ее муж (Яков Аронович, не подлежавший мобилизации по возрасту). Уезжала с нами и семья брата матери — Янгарбер. В невообразимой спешке и суете успели захватить только кое-что из одежды…
Как происходил отъезд, те, кто пережил войну, представят. Или вспомнят старые фильмы о том времени, создатели которых воспроизвели трагические и часто безумные сцены отступления и эвакуацию. Впрочем, любая воображаемая картина — бледное подобие правды.
Мы ехали на открытой платформе товарняка, нещадно палило солнце, страшная теснота, порой невозможно было присесть. Хотелось пить, есть и… Понятно, что человек постоянно испытывает массу потребностей, в том числе физиологических и неотложных. Однако удовлетворить их было необычайно трудно. И непривычно — ведь пассажиры поезда раньше жили пусть не в комфортных, но относительно приличных условиях. А тут…
Спустя какое-то время еле-еле ползущий состав добрался до Воронежа и остановился, а пассажирам было предложено устраиваться самостоятельно. Нас приютили в комнате при вокзале.
Но Воронеж не стал конечным пунктом нашей поездки. Через несколько дней мы, под вой немецких самолетов и разрывы бомб, в спешке погрузились в другой эшелон и отправились в Нижний Тагил. Но очень долго пассажиры не знали, куда их везут…
Пока не стану представлять читателям своих родителей. Сделаю это позже, описывая время, которое помню более отчетливо. И то, что могу осмыслить.
…В Нижнем Тагиле нам выделили 15-метровую комнату в большой коммунальной квартире, где мы все и ютились вплоть до 1944 года, до нашего отъезда на родину. Наверное, было трудно — и не только потому, что голодно и холодно. Все ходили понурые и молчаливые: напряженно ждали вестей с фронта и страшились получить похоронку на близких. Но в сорок втором тетя и дядя получили страшное известие: их сын и мой двоюродный брат Юзик погиб у деревни Павлово под Ленинградом, где и был похоронен в братской могиле. Он ушел на фронт добровольцем, не дожидаясь повестки, когда ему было всего восемнадцать…
Отец работал на местном танковом заводе инженером, бабушка как могла обустраивала наш быт. Ну а мама, к тому времени уже опытный хирург, работала, как и в мирное время, в местной больнице заведующей хирургическим отделением. Только теперь оперировать ей чаще приходилось людей не с обычными «мирными» болезнями, а со страшными увечьями. И, придя утром на работу, она не знала, когда выйдет из операционной, поскольку эшелоны с ранеными шли в Нижний Тагил беспрерывно.
Маму очень ценили и уважали не только за знания, но и за честность, бескорыстие, преданность своему делу; никогда не лебезила перед начальством, мужественно защищала интересы своего отделения и всегда добивалась справедливости. Когда мы собрались в сорок четвертом уезжать, все сотрудники больницы несказанно огорчились. Специально для нее приготовили вагон, снабженный печуркой с дровами, собрали в дорогу еды. Это было вроде награды за ее беззаветный труд.
Кстати, в 1943-м, когда мама переутомилась и слегла — что не мудрено, поскольку трудиться приходилось по 15–16 часов в сутки, — ей дали путевку в санаторий. Но она отказалась: предложение отдохнуть в такое время казалось ей неуместным и даже постыдным. В качестве компенсации маме вручили два килограмма ветчины и килограмм шоколадных конфет. Думаете, она преспокойно взяла дефицит и побежала устраивать пир? Ничуть не бывало, мама отнесла паек в детскую больницу. Правда, и мне чуточку досталось — несколько кусочков мяса и горсть конфет я слопал за несколько минут…
В эвакуации я, как и положено было по возрасту, бездельничал. Не совсем, конечно, — научился читать. В основном в постели — на меня почему-то то и дело нападали разные хвори: ангина, ветрянка, свинка, скарлатина. Чем-то тяжелым заболел в Нижнем Тагиле в самом конце эвакуации, а выздоравливал уже дома в Проскурове.
На этом роковом клочке земли
Немцы заняли Проскуров уже через несколько недель после начала войны. Выбивали их из города долго, с тяжелыми кровопролитными боями. Вот свидетельства участников тех событий, которые я прочел во время работы над книгой.
Прошедший через многое маршал Жуков написал в своих мемуарах: «…с 7 марта завязалась такая отчаянная битва, которой я не видел со времен Курской дуги». Но в сводке Совинформбюро от 24 марта 1944-го — дне освобождения моего родного города — об этом сообщалось сухо и деловито: «На Проскуровском направлении противник контратаками пытался остановить наши наступающие войска. Части Н-ского соединения в результате успешного маневра отбросили немцев и овладели районным центром Каменец-Подольской области городом Меджибож. Другие наши соединения, преодолев упорное сопротивление немцев, вплотную подошли к городу Проскурову и завязали уличные бои. В течение дня уничтожено до 2000 немецких солдат и офицеров. Подбито и сожжено 30 танков и самоходных орудий противника».
…Мы вернулись в Проскуров летом сорок четвертого. Город был наполовину разрушен, стены уцелевших домов были испещрены следами от пуль и осколков. На улицах и во дворах — воронки от бомб и снарядов. Конечно, мы надеялись вернуться в родной дом, но… На его дверях красовалась грозная вывеска «Городская прокуратура», а потому ни о каком вселении не могло быть и речи. В качестве компенсации семейству Бронштейн выделили небольшую квартирку.
Население города за время немецкой оккупации уменьшилось чуть ли не вдвое. Зато сильно вырос проскуровский погост, захватив немалые куски чернозема по соседству. Кресты и безымянные холмики без счета тянулись до самого горизонта. Жизнь в городе и окрестностях без малого три года висела на волоске, зато дверь на тот свет была открыта настежь.
…В поселке Ярмолинцы, неподалеку от моего родного города, стоит памятник. На мемориальной доске надпись: «Здесь в октябре 1942 года убито 55 тысяч мирных жителей». В огромной могиле — целый интернационал. Поодаль — другой памятник: погибшим евреям, их здесь уничтожили 18 тысяч…
В государственном архиве Хмельницкой области хранится документ следующего содержания: «Во Фрамполе еврейское местечко было оцеплено колючей проволокой, евреи содержались в гетто 1 . Ели хлеб с водой, голодали. На подводах в конце 1942 года их начали свозить в здание казармы на территории военной части станции Ярмолинцы. Там держали три дня без воды и пищи. Некоторые не выдерживали; вешались, выбрасывались из окон. Потом начали по 50 человек выводить во двор к выкопанной яме, заставляли ложиться в два ряда на дно ямы и очередями из автоматов расстреливали, далее выводили следующую партию и продолжали расстреливать…»
Очевидцы рассказывали, что после того, как огромную яму закопали, она еще «дышала». Несколько дней земля шевелилась и были слышны стоны. А потом на поверхности ямы появились большие кровавые пятна.
Еще немного о памяти. Памяти моего земляка, чей героизм, увы, не оценен даже через шестьдесят с лишним лет после Великой Победы.
Известно, что 26 июня 1941-го самолет Николая Гастелло был подбит и летчик направил горящую машину в гущу вражеской механизированной колонны. Герой-летчик погиб, но немцы понесли огромные потери.
На следующий день в аналогичной ситуации оказался заместитель командира эскадрильи старший лейтенант Исаак Пресайзен. Свой объятый пламенем бомбардировщик летчик бросил на скопление немецких танков и мотопехоты. И устроил захватчикам ад на земле. Кроме того, на несколько дней было прервано движение войск и бронетехники врага.
Подвиги одинаковые, оценки — разные. О подвиге Гастелло узнал весь мир. Имя Пресайзена до сих пор известно лишь немногим. Хотя сначала его представили к званию Героя Советского Союза, но позже почему-то объявили пропавшим без вести, сообщив жене о гибели супруга лишь через полгода и скрыв факт его героической гибели…
Раньше писали: «награда нашла героя». Здесь, увы, никто не стремится восстановить историческую и моральную справедливость. Может быть, потому, что у Исаака Пресайзена «не та» национальность?
И все же я верю, что когда-нибудь в Хмельницком установят памятник герою. Но сколько еще лет придется ждать признания его заслуг?
Ну, а имя другого моего героического земляка — танкиста Владимира Вайсера 2 — стало известным. Он был ранен в ожесточенном бою и, когда погибли все члены его экипажа, продолжал вести огонь по врагу, истекая кровью. Вайсеру посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.
Как-то раз на уроке истории один из моих одноклассников долго мялся у доски, а потом неуверенно произнес:
— Первое упоминание о Проскурове датировано 1393 годом…
Учительница от возмущения чуть не подскочила на стуле:
— Лихо ты наш город состарил… Аж на целый век!
Она здорово рассердилась на нерадивого «историка» и велела ему к следующему уроку вызубрить календарь знаменательных дат. А заодно прочла целую лекцию, основные тезисы которой запомнились мне на всю жизнь. Впрочем, о многих исторических фактах, касающихся родного города, я прочитал впервые, работая над воспоминаниями. Итак…
Первая «фамилия» моей родины — Плоскиров. В XV столетии там, где речка Плоская сливается с Южным Бугом, возникло небольшое сторожевое поселение. Изрядно доставалось его жителям от разных захватчиков — татаро-монголов, турок, поляков.
В 1795 году в названии города сменилось несколько букв, и он стал Проскуровом. Отчего — не знаю. Но некий «аромат» в этом слове ощущается. Дело в том, что украинское слово «проскура», а русское «просфора» или «просвира», означает круглый хлебец из пшеничной муки особой выпечки, который используется в христианских обрядах…
Много тут воевали, бунтовали. Носились по окрестностям отряды лихих казацких атаманов. Исторические летописи утверждают, что здесь оставил след Богдан Хмельницкий — в его честь город переименовали еще раз, в 1954-м. Тогда я, еще мальчишка, воспринял это событие равнодушно, но спустя много лет узнал, что в страшной резне, учиненной казаками Хмельницкого, было погублено все польское и еврейское население Проскурова…
А в феврале 1919 года жителей города постигла новая беда: петлюровские бандиты из отряда атамана Семесенко учинили массовую резню 3 . Погибло несколько тысяч человек, большинство которых — евреи. Но это преступление не осталось безнаказанным.
Здесь появился на свет художник Георгий Верейский, ученик Добужинского, Кустодиева, Остроумовой-Лебедевой.
Я был знаком со знаменитым врачом-офтальмологом Федоровым, к несчастью трагически погибшим в июне 2000 года. В одном из наших разговоров «всплыл» Проскуров — выяснилось, Святослав Николаевич тоже отсюда родом.
— Получается, мы земляки… — отметил я с удовольствием.
— Может, и встречались? — улыбнулся коллега.
Святослав Николаевич был старше меня на одиннадцать лет. Стало быть, наши интересы вряд ли могли соприкасаться из-за разницы в возрасте, а вот случайно наши пути вполне могли пересечься. Где-нибудь на живописном берегу Южного Буга, куда летом приезжали многие. На длинной Александровской улице, по которой по выходным и праздникам степенно прогуливались горожане и обменивались новостями. В библиотеке или театре… Но, скорее всего, со Святославом Николаевичем я прежде не виделся: жителем Проскурова он был недолго.
Однако представить такую встречу было приятно…
Похвала бульону
Теперь самое время перейти к более подробному рассказу о родном городе. Кстати, возвращение в далекое прошлое подобно волнующему открытию: безумно интересно, как я жил тогда, о чем думал, о чем мечтал?
Итак, Проскуров конца сороковых годов. Застроенный небольшими домами, он словно излучал уют.
Горожане ходили неторопливо, часто останавливаясь, встречая знакомых. А поскольку чуть ли не все знали друг друга, то беседовать можно было хоть весь день.
Основной транспорт — гужевой. То и дело мелькали разномастные лошадки, запряженные в подводы, повозки, телеги. Автомобилей — раз-два и обчелся. Пылящих-дымящих предприятий не было, а потому воздух отличался чистотой — сегодня о таком уже не мечтают…
Главной улицей была Александровская 4 , пересекавшая другую — Розы Люксембург, где жило несколько моих приятелей. Зимой мы строили там крепости из снега. А летом играли в штандер, казаков-разбойников, прятки. У меня сохранилась потрепанная желтая открытка с нашим адресом: Проскуров, улица Дзержинского, 44. Ее прислал кто-то из родных…
Остается только представить дом — одноэтажный, с разросшимися у окон деревьями и густым палисадником. Вообще, в городе было много зелени, у каждого дома скамейки, на которых с утра до вечера сидели и судачили старушки, громко переговариваясь через улицу.
По воскресеньям бабушка часто брала меня на базар. Шел я туда без большой охоты. Потому что бабушка постоянно останавливалась, беседуя с продавцами, мяла, пристально рассматривала товар и, конечно, торговалась. Наторговавшись, шла дальше, поскольку цена ее обычно не устраивала.
Торг происходил на смеси трех языков: украинского, русского и идиш. Подобное могли бы описать Шолом-Алейхем или Бабель, боюсь, мне это не под силу. Но все же я попытаюсь воспроизвести диалог, увы, без колоритных и ярких деталей.
Вот так, например, бабушка покупала курицу.
— Худая какая… Ты что, ее не кормил? — спрашивает она у продавца, тщательно осмотрев птицу.
— Боже упаси, конечно, кормил.
Торговец начинает подробно рассказывать про куриную «диету».
— Ладно… А юх у ней есть?
То есть жир, без которого не получится хорошего бульона.
— А как же! Не верите, посмотрите сами.
Бабушка не верила. Она брала курицу, ощупывала ее, поднимала перья на заднице и… дула туда. И так несколько раз. Потом морщилась:
— Не понимаю.
— Спросите внука.
— Он тем более не понимает.
Наконец, бабушка совершает покупку и с ней направляется в павильончик со смешной вывеской «Птахорiзка».
Но сомнения не покидали ее и во время готовки. Она то и дело окунала ложку в дымящуюся кастрюлю и пробовала варево, что-то тихо нашептывая. Хотела убедиться, достаточно ли в бульоне юха…
У нас была отдельная квартира, правда небольшая. И конечно, без всяких излишеств. Две небольшие смежные комнаты, обставленные весьма скромно: кровати, диван, буфет, этажерка с книгами, стулья. На стене — черная тарелка репродуктора. Кажется, присутствовал шкаф. Да… Еще мой письменный стол и моя же радиола. Сначала была допотопная, потом — о, радость! — родители купили вполне современный для того времени музыкальный аппарат.
На кухне был водопроводный кран — удобство, которым могли похвастаться далеко не все. Правда, вода стекала в тазик, и его приходилось беспрестанно опорожнять. Еще одним удобством была газовая плита, сменившая в начале пятидесятых керосинку. Ну, а третье удобство — туалет, простите, уборная, — сколько помню, всегда находилось во дворе…
Каждую субботу мы с отцом отправлялись в баню. Брали с собой, как положено, чистое белье: трусы, майки. Когда было холодно, мама заставляла надевать кальсоны, чтобы я, не дай бог, не простудился. В бане было очень грязно, особенно зимой. Я выходил в раздевалку и брезгливо ступал в темное месиво, натоптанное сапогами, ботинками и валенками. Конечно, никаких тапочек не было и в помине…
Когда отец смастерил душ — это было настоящее счастье: стоишь, а на тебя льется вода. Теплая!
Недалеко от нашего дома — до всех городских достопримечательностей рукой подать — был кинотеатр имени Чкалова. На фильм «Подвиг разведчика» с Кадочниковым в главной роли меня, кажется, провел кто-то из взрослых. То есть без билета. Ну а на сэкономленные деньги я купил фруктовое мороженое…
За кинотеатром располагался парк имени Коцюбинского, где точкой притяжения была танцевальная площадка. Музыканты духового оркестра трудились не покладая рук и не жалея голосовых связок, иногда за полночь; самыми популярными мелодиями были «Рио-Рита», «Кукарачча», «У самовара я и моя Маша», «В парке Чаир», «Моя Марусечка». В общем, все то, что ныне зовется милым ретро.
Да, еще был павильон, в котором собирались любители шахмат…
Что такое хорошо и что такое плохо
Мама — Ревекка Исааковна Янгарбер — была заведующей хирургическим отделением областной больницы. Но путь ее к профессии был долог и труден — сначала, в конце двадцатых годов прошлого столетия, мама окончила вечерние курсы при земской больнице и стала помощником лекаря — лекпомом. Где только ей не довелось работать! Санитаркой в туберкулезном диспансере, потом медсестрой в хирургическом гнойном отделении, где испытала многое и насмотрелась всякого.
В 1932-м мама поступила в медицинский институт в Киеве, однако при нем не было общежития. Пришлось возвратиться в Проскуров ни с чем. Но с мечтой стать врачом миниатюрная девушка — она была настоящей Дюймовочкой (весила 44 килограмма при росте 150 сантиметров) — не рассталась и спустя год выдержала экзамены в Одесский институт…
— Почему ты стала врачом? — спрашивал я маму. Этот вопрос, кстати, не праздный и позволяет узнать многое. Ведь по ответу на него можно судить, как человек относится к своей профессии: равнодушно или трепетно, результат ли это давней мечты или простой случайности?
— В то время очень часто вспыхивали эпидемии, от которых люди умирали целыми деревнями, — ответила она. — Но и без них люди часто погибали от неверного диагноза, оттого, что им не могли оказать квалифицированную помощь. Да и лекарств не хватало, антибиотиков не было еще и в помине. Я жалела всех, особенно детей и молодых.
Для мамы хирургия была главным интересом в жизни. С утра до вечера она пропадала в своем отделении. Ее вызывали в больницу в любое время суток. Скрипели колеса двуколки у окон, слышался осторожный стук в дверь, и отец привычно ругался: «Холера им в бок! Опять по твою душу!» Это означало, что маме надо собираться к очередному больному. Но она никогда не роптала. Тут же собиралась и выходила из дому. Потом за ней стал приезжать автомобиль. Приходилось лечить, а часто и спасать, не только горожан, но и жителей отдаленных деревень. Тогда маму везли на аэродром, где ее ждал деревянный «кукурузник» — машина санитарной авиации…
На собственном опыте она знала работу санитарки и медицинской сестры; сама могла наложить любую, в том числе и гипсовую повязку, переменить постельное белье под обездвиженным больным, поставить клизму, банки, обработать пролежни. Поэтому она могла спрашивать с каждого из своих подчиненных строго, но справедливо; порядок в отделении был идеальный, больные всегда ухожены. Она выписывала и читала все доступные тогда специальные журналы и всякий раз добивалась новой путевки на курсы усовершенствования для врачей в клиники Киева и Москвы. Некоторые доктора, приезжая таким образом из провинции в столицу, тратили свободное время на беготню по магазинам и на посещение театров и концертов. Но мама предпочитала лишний раз подежурить ночью в клинике, чтобы поучиться у московских коллег. Ее энтузиазм, прилежание и жажда знаний сразу вызывали симпатию и уважение профессоров, и они часто предлагали ей ассистировать им на операциях. Со временем у нее сложились настоящие дружеские отношения с такими светилами, как С.С. Юдин, Д.А. Арапов, Б.С. Розанов; у некоторых из них она бывала дома в гостях. Отец, встречая ее на вокзале, неизменно спрашивал:
— Ну что из столицы привезла? Что-нибудь вкусненькое, наверное…
Он заранее знал ответ, а потому задавал вопрос с улыбкой.
— Конечно, привезла! — торжественно отвечала мама и доставала шоколадку, кулек с конфетами и что-нибудь из столичных яств. И огромную связку с книгами — медицинскими.
Картина, которую я нарисовал, во многом отвечает на вопрос, почему я стал врачом. Выбрать иную специальность было просто невозможно, видя перед собой такой вдохновляющий пример. Я очень хотел, чтобы и меня уважали так же, как маму. Чтобы и ко мне шли за советом, считая его единственно полезным и необходимым.
В доме мама негласно считалась главной, поскольку была женщиной энергичной, волевой. Обычно она принимала наиболее важные семейные решения. А отец, Семен Тевелевич Бронштейн, покорно с ней соглашался.
Свадебный «банкет» мама вспоминала с улыбкой:
— Подруги предложили сыграть свадьбу в общежитии: там было достаточно места. Притащили патефон, пластинки. Накрыли большой стол — знаешь, что на нем было? Деликатесы невероятные — вареная картошка, купили ее 10 килограммов, несколько связок сосисок, авоську с черным хлебом… Ну и по мелочам принесли у кого что было — сало, соленые огурцы.
— Ты про выпивку, Ривочка, расскажи, про выпивку! — подмигивал отец.
— Да… Опьянели здорово — мы же целых восемь бутылок пива купили!
— Неужели хватило? — удивлялся я.
— По-моему, одну даже не допили. И так весело было…
Ругались родители, насколько я помню, довольно редко — да и то без криков. Чтобы закипела злоба — такого не припомню. Поворчат немного и о разногласиях забывают.
Работал отец старшим инженером в коммунальном банке, хотя высшего образования не получил, а только среднетехническое (он закончил строительный техникум). Всегда ходил в форменной одежде — полувоенных брюках, в кителе с двумя банковскими звездочками. Даже не знаю, была ли в его гардеробе обычная одежда.
От дома до банка идти было всего ничего, поэтому отец исправно возвращался с работы в шесть вечера. Мама, как правило, появлялась позже, чем отец был недоволен. Кстати, картина привычная для любого времени и любой страны. Мужчина, алчущий еды, — человек опасный. А если ожидание затягивается, он может превратиться в зверя. С отцом такого не происходило. Он дулся, но терпел. Вполне мог поужинать и без матери, но к тому не привык, потому что не хотел нарушать заведенную традицию — за столом разговаривать, обмениваться новостями.
Была еще одна причина терпеливого папиного ожидания. Он очень любил Ривочку, хотя, насколько я помню, никогда не говорил об этом вслух. Достаточно было увидеть, как он на нее смотрит. Она лукавила, что не замечает его взгляда, но иногда не выдерживала и награждала его ответным — мимолетным, но красноречивым. Этого было достаточно, чтобы все понять…
Мы садились за стол и приступали к ужину, приготовленному моей бабушкой и папиной матерью — Кларой Соломоновной. О ней я уже чуточку рассказал… Готовила она вкусно и, главное, с фантазией, насколько позволял бюджет. Зарплата у родителей была невелика, но и продукты стоили копейки. Самые простые, оттого и доступные.
Еда, между прочим, была постоянной спутницей детства. Идешь куда-нибудь с яблоком, навстречу приятель — с ватрушкой или хлебом с маслом, сверху посыпанным сахарным песком. Было такое распространенное «дворовое» кушанье.
— Дай откусить!
Даю. Потом он делится со мной. Иду дальше, встречаюсь с другим жующим приятелем. Обмен повторяется.
Пекли едва ли не в каждом доме. Потом делились рецептами блюд, угощали друг друга. И не только по праздникам, но и в будние дни. О, какие запахи разносились по улицам! Думаю, что если бы в Проскурове проводились кулинарные конкурсы на манер нынешних, то претенденток на первое место было бы множество. Среди них — моя бабушка со своими флуденами, струделями и чесночными пампушками.
Еще мне перепадало от маминых пациентов, появлявшихся с аппетитно пахнущими свертками и кульками, с овощами или фруктами. Но многое из продуктов шло, так сказать, в общественное пользование — наш дом был открытым, гости не переводились. Ну а общаться у нас принято было за накрытым столом. Угощались обычно бутербродами с колбасой, творогом, помидорами, огурцами; пили исключительно чай. Вернее, что-то похожее на него, поскольку заварка стояла неделю, не меньше. Ее просто «обновляли» горячей водой… Ничего из спиртного в доме не держали, никто не курил. Гости — тоже.
Между прочим, не только мои домашние относились к алкоголю отрицательно. Так было принято у многих, хотя, конечно, не у всех. Вот эпизод, который можно считать довольно типичным для нравов того времени.
Несколько раз мы встречали Новый год у хороших маминых знакомых Коганов — гинеколога Исая Марковича и стоматолога Елизаветы Абрамовны, живших буквально в двух шагах. Мы приходили к двенадцати, провожали старый год, слушали бой часов, какие-то песни, положенные для такого случая. Взрослые поднимали бокалы с шампанским, а дети — я и дочки хозяев Ева и Люба — пили компот или ситро. Тостов было два или три — обычных, традиционных: за здоровье и благополучие в новом году, за детей. И все. Уже в час ночи мы были дома. Так вот, у хозяев дома недопитое шампанское стояло целый год — от одного праздника до другого! О качестве так долго хранящегося напитка можно только догадываться.
Еще немного о нравах — теперь исключительно медицинских. Как я уже сказал, мама, и не только она, принимала от больных нехитрые подношения. Но делала это не перед операцией, а всегда после нее. И одинаково старательно лечила тех, кто мог одарить, и тех, кто ограничивался устной благодарностью.
В то время не существовало понятие «взятка». Во-первых, играло роль воспитание, привившее людям стойкое отвращение к «буржуазным» нравам — в первую очередь к достатку и устроенному быту. Все были бедны. Лишних денег не водилось.
А главное — люди знали, что такое хорошо и что такое плохо. Будучи атеистами, придерживались тем не менее библейских заповедей: не укради, не убий, не солги… Брать незаработанное, чужое, конечно, категорически исключалось.
Такой помню и маму. Она была настоящим профессионалом: готова была помочь всегда, в любое время дня и ночи, как и подобает настоящему доктору. Уверен, и сейчас отыщутся люди, которых лечила доктор Ревекка Исааковна Янгарбер, уехавшая из города в шестидесятых годах прошлого века. Представляю, что они могут о ней рассказать…
Конечно, дети многим обязаны родителям. Но моя мама — особое явление. Помните, в начале книги я вспоминал ее слова о том, что мне повезло: в стране наступили другие времена? Но я был подготовлен к этим самым временам давно.
Я ходил к маме в больницу, разговаривал с врачами. Слушал, запоминал. Научился делать уколы, даже пытался сам ставить диагнозы. Колебания пропадали, муки выбора уже не терзали. Я для себя все решил: буду врачом. Больных людей делать здоровыми — это же просто волшебство!
1) Иные языки утверждают, что узники гетто покорно шли на смерть, не давая немцам и их пособникам – украинским шуцманам – никакого отпора. Это – ложь. Как указывали в своей «Черной книге» писатели Василий Гроссман и Илья Эренбург, например, безоружные узники гетто Проскурова, сопротивляясь палачам, убили троих эсэсовцев и пятерых полицаев. При этом пятерым молодым людям удалось прорваться и уйти в лес. А узники гетто в Ярмолинцах убили шестнадцать полицейских и пятерых немцев. И таких примеров – множество.
2) На стене школы, где учился Вайсер, теперь мемориальная доска.
3) В городе воздвигнут памятник погибшим. Кстати, это единственный монумент жертвам погромов на Украине.
4) Ныне Проскуровская.
Ждем вас в центре! +7 (495) 788 33 88
- Понедельник — воскресенье: 8.00-20.00
Юлия Юзик Это вот эта вот барышня. Ее задержали в Иране. Из
Это вот эта вот барышня. Ее задержали в Иране.
Из Донецка, только не того, а маленького Донецка в Ростовской области. Приехала в Москву, поступила на журналистику, а чтобы легче было пробиваться — вышла замуж за уже состоявшегося журналиста Бориса Войцеховского, намного старше ее. Потом, как сделала себе определенное реноме — развелась.
Судя по отзывам — любит брать интервью у богатых и влиятельных мужиков в обмен на свою. скажем так, благосклонность.
Сейчас — поехала в Израиль, судя по намекам знакомых — у нее там был роман с кем-то из КСИР в очень высоком чине. А местная контрразведка заметила у нее в паспорте визы Израиля и сопоставила два и два.
Короче говоря, барышня, которая не знает где заканчивается журналистика и начинается б.
Вытаскивать ее конечно надо. Свои есть свои — иранцы явно дают урок своим, чтобы не были слишком падкими на таких вот. А нам надо объяснить, что подобные уроки нельзя давать на наших гражданках.
Но потом что с ней делать? Раньше таких за границу больше не выпускали чтобы страну не позорили.
источник — werewolf0001
[2 ссылок 71 комментариев 4200 посещений]
читать полный текст со всеми комментариями
Метки: werewolf0001
Дети грядущей ночи
Холодно. Мороз проникал в каждую пору тела, мышцы дрожали мелко-мелко, пытаясь хоть как-то выработать благословенное тепло и отдать насквозь промерзшему организму. Ганна куталась в дырявую конскую попону, найденную под стрехой сарая, но толку от заиндевевшей тряпки было немного. Прижимала к себе пылающего жаром Владика, сходя с ума от того, что не может согреть провалившегося в лихорадку ребенка. «Сейчас бы в дом. Вон он, рядом, перейди двор, и мы там – возле родной теплой печи. Отец смеялся: «Положил всем печам печку, в четыре обвода, жара еще и нашим внукам хватит. Залезай, Ганка, – твое с Мишкой место, козырное, полати, самое тепло там живет». И точно, стоит печь десятилетия и после его смерти, хоть бы что ей треклятой. Ни трещины, ни сколов. Немцы нарадоваться не могут. «Гуд, зеер гуд». Сволочи. Принесла нелегкая. Тяжкий выдался восемнадцатый год. Из родного дома выгнали. Ну как выгнали? Сама ушла. Попробуй не уйди, когда семеро мужиков в трех комнатах. Так и норовят под юбку залезть. Сказала офицерику ихнему: «Не уймутся твои, спалю ночью всех к чертям собачьим. Пусть сами себе полы моют потом. На том свете». Как он их чихвостил на языке своем собачьем! Любо-дорого было смотреть. Дал разнос. Дисциплина у них. Слава Богу, поутихли, озабоченные. Только что с того? Новая беда. Только укачала Влада, глядь, а господин унтер-офицер прется в выделенный закуток с шоколадкой и шнапсом. Схватила сыночка, и ходу. Лучше уж в сарае, чем быть чужой подстилкой. Они ж под осень войском зашли. Оккупация. Тепло еще в сарае было, черт с ней с этой хатой. Но знала же, что будут бедовать. Соорудила буржуйку из жестяной бочки. Только толку с нее. Через дыры в крыше сарая небо видно. Вот Влад и прихворал. Хрипит во сне. А такой веселый младенчик был. Как Ленин, что на фото в красном углу. Владлен. Владимир Ленин. Имя дурацкое мальчонке Васька выбрал, потому как сам идиот. А для меня мальчик, сынок мой названный – Владик, Владислав. И пусть не родной по крови, усыновленный, так то и хорошо, что нет в нем крови приглумного Васьки. Глазки у сыночка точь-в-точь, как у отца Яна Граховского, которого Васька со свету сжил, но по цвету серые, не отличишь от нашей родни. Даст Бог, еще один Марута вырастет. И родители его хорошие были люди. Не дворняжки, как муженек. Может, все это горе нам из-за него, Васьки. Говорил матери, что крещеный. А иконы святые, что предки наши из века век берегли, выбросил на улицу. Повесил вместо них улыбку лысого. Владимира, тьфу, Ильича. Только что не крестился на него: «Мировая революция не горами». Долбень. В жизнь бы не глянула на сморчка. Ни внешности, ни мозгов, ни пожитков. Посмешище. Если б не мама. «Надо, дочка. Председатель комитета бедноты. Все зерно в округе отобрал. Отсеяться нечем. Сдохнем с голодухи. Зачем мертвым гордость шляхетская. Сучьи времена. По-сучьи и будем выть. Не покоришься, все равно поймает, а там прикопает в лесу, чтоб никто не нашел. Не до жиру. Выжить бы…». Топтался по иконам при мне, при маме сапожищами, что у Мурашкевича отобрал. Что ни вечер – пьяный. Скотина. И все законы новые, что в Перебродье принес, скотские, как и он сам. Такая судьба, что у беды – все одно к одному. Братья разбрелись по свету. Стась рубится за правду свою. Раненый-перераненный. Сгинул? Жив ли? Хоть бы весточку прислал. Поинтересовался, как мы тут. Про Сергея и вспоминать не хочется. Мать его прокляла. Деньги по первости пересылал какие-то. Мать – в печку их. Ни к чему, говорила, кровушка на них людская. Так и не простила его. Как так вышло? Наш Сергей, веселый, озорной, каждому встречному – приятель и свой в доску. А нынче при одном его имени люди бледнеют и глаза отворачивают. Будто прокаженный или урод какой. Мишка? А что Мишка? Своя столичная жизнь у него. Сегодня густо, завтра – пусто. И сколько б ни писал, как у него все радостно. Я ж чую. Холодно как. Господи, как холодно. Быстрей бы рассвет».
Васька Каплицын лежал в трясущейся подводе, жевал соломинку, смотрел в бездонное мартовское небо и мечтал. Мечты его не отличались разнообразием. Хотелось набить брюхо вареной требухой, ароматной, такой, как умела готовить Любаша при заводском трактире. Из говяжьего рубца вперемешку со свиными ушами и мясной обрезью. С чесночком и отпластованным от огромного кругляша черного подового хлеба краюхой. Мечталось о бабе, жопастой, с большими титьками. Лицо бабы никак не вырисовывалось в воображении, а фигура с плавными женскими обводами представлялась вполне себе ярко и аппетитно. Да, баба в мечтах была справная. Подоткнув подол суконного платья, оголив белые ляхи, переходящие в круглые окорока, мыла она полы Васькиной большой избы, которую он непременно сладит сразу после того, как вернется с фронтов мировой революции. – А вы откедова? Яким макаром да нас у дярэуню? По делу или як? Но! Пайшла! Воучы корм! – без особого интереса, просто чтоб скрасить путь, прервал грезы возничий. Васька, заметив дыры в кацавейке старика и решив, что тот из такой же, как он сам, голытьбы, не стал крутить задом. – Я, дед, с Полоцка. Еду к вам буржуев щемить. Чтоб восторжествовала народная справедливость. – Ага. Ясненько. Добра. Только, прости Господи, чаго один-то? Одному могеть и не получыцца. – Получится. Не боись, дед. У меня бумага от самого наркомпрода. На ней – печать, и черным по белому сказано: «Предъявителю сего оказывать всемерное содействие по распределению продовольствия и предметов первой необходимости». – Угу. Начальство, значить. Ясненько. Добра. Это чаго делать с бумагой сваёй будзешь? – Будем с тобой, дед, все поровну делить. – Во як. А чаго со мной дялить? У мяне конь. Стары, як я. Тялега. Больш багацця не скапиу. – А мы, дед, возьмем твою телегу и поедем на ней к пану. Кто там у вас зажиточный имеется? – Ого! К пану Мурашкевичу, что ль? – К нему! Заберем весь хлеб, что у него в амбарах. А дальше – по необходимости. Отправим питерским рабочим, например. Они нуждаются. – Ты, паря, глупой, али как? Так тебе сам пан Болеслав Мурашкевич до свойских пуней и дапустиy! Яму твая бумажка тьху! Подтярэцца можа, а можа, и на тое не годная! – старик ухнул испуганной совой, что, должно быть, означало у него смех. – Посмотрим. Наган мне тоже не просто так выдали. Не захочет разговаривать по-хорошему… У нашей власти разговор короткий. К стенке! И точка! – Ох ты. Чалавечая кроу не вадица. Энтое дело не каждый смогет. – Я на фронте столько немцев ухайдокал мама не горюй. На наших богатеев рука давно чешется. Потому как, дед, – мироеды. Меня, рабочего человека, угнетали. Ща, все по справедливости, моя очередь настала. – Вона как… Угу. Ясненько, – старик задумчиво пожевал залезший в рот рыжий ус и неожиданно натянул поводья. – Тпррру! Каб цябе пранцы заели! Знаешь что, паря, а давай-ка ты, таго… – слазь. – Дед, ты чего? Не понял. – Слазь. Далей пехом это… самое. Тут близка. Верст сем, не болей. – Долбанулся, дед? Мы ж договорились! Тебе по дороге! Сам же говорил! – Слазь! Я с бандюками век дзялоу не маю. Што вочы свае бясстыжыя вылупиу?! Слазий, пакуль пугай рожу тваю паскудную не перакрасциу! Васька презрительно посмотрел на придурочного старикана и с досадой выплюнул былинку на пыльную дорогу. Слезал медленно, в надежде, что возничий одумается. Старик же делал вид, что не замечает «военной хитрости». Васька в расстроенных чувствах процедил едко: – Эх ты! Темный ты, дед. Для тебя ж революция. Для таких, как ты. – Ага! Хлеб свойский непанятна каму отдавать? Ты сам-то какой, паря, светлый? Тьфу! Нам ваша революция як другая дырка у жопе. Я-то думау… Па виду так чалавек, як чалавек… А ты… Быдлота! Но! Пайшла! Старик с оттяжкой перетянул клячу кнутом, та, взбрыкнув, бойко замолотила разбитыми копытами по тракту, унося сердитого ездока в поднимающиеся клубы дорожной пыли. Васька хмыкнул, зло сплюнул, улыбнулся недобро и, вскинув поудобней заплечный солдатский мешок, бодро зашагал вперед, в светлое будущее. … Вечер подкрался тихо, как конокрад в хозяйское подворье. Над озером тенями проскользнули первые стайки уток, бесшумно, стараясь не потревожить общую благодать и спокойствие. В маленьких окошках зажигались желтые огоньки керосиновых ламп да скрипели двери сараев, заботливо прикрываемые жителями на ночь. Мало ли – зверь или лихой человек. Васька, приморившись, триста тридцать три раза прокляв темного подкулачника старика и свою болтливую натуру, кое-как дочапал до крайних хат. Куда определиться на ночлег, особо не задумывался, все ж он тут теперь власть. К тому же всесильный мандат давал неограниченную ничем, кроме природной наглости, свободу. Расчет был простой – нахрапистость вывезет, а этого товара у Васьки было много, всем на зависть. Шел по узкой улочке, и сладкие мысли медовыми ручейками растекались по кривым закоулкам забродившего под революционными дрожжами разума. «Тут мельницу поставим, чтоб крестьяне себе сами мололи. А может, она уже стоит? Тогда обратим в общий доход. Бричку надо экспроприировать, желательно на рессорах с каучуковыми колесами. Сапоги яловые тоже не помешали б». В радужных мыслях, по темноте, чуть не влетел в стайку сидящей на лавке молодежи. – Э, дядя, матри, куды прэшь! – прогудел потревоженный неожиданным вторжением юнец. – Чесик, перестань. Не видишь, человек не местный. Здравствуйте. Вы к кому будете? Васька шустро чиркнул спичкой, чтобы получше рассмотреть, кому принадлежит такой приятный девичий голос. Огонек выхватил из темноты худенькую фигурку девушки, обеззоруживающе улыбнувшейся незнакомцу, что свойственно лишь юности, украшенной неопытностью и доверчивостью. «Не в моем вкусе. Худовата. Но в целом – очень даже ничего. Третий сорт не брак», – подумал Васька и нарочито официально ответил:
– Я, товарищи, ни к кому. Я сам к себе. Прошу любить и жаловать. Зовут меня Василий Петрович, фамилия Каплицын. Уполномоченный наркомпрода из Полоцка. – Нар, кому, чего? – одна из девушек дерзко сплюнула шелуху от семечек чуть ли не на Васькины обмотки. – Да угомонись, Маня, не стыдно? Пан на работу к нам приехал, – вступилась за Ваську худенькая. – Паном сроду не был. А вот вашим господам-кровососам от меня горько будет. Так и передайте. А вас, товарищ девушка, как кличут? – Меня не кличут, я сама прихожу. А зовут меня Ганна, Вашкевичей дочка, – сморщила носик худышка. – Отлично, товарищ Ганна. Вот вы мне и подскажете, где тут можно стать на постой? На первое время. – Так к Микитихе идите. К бабке. Она одна лет тридцать живет. Дров поколете, воды там поможете принести, и денег не возьмет. Хорошая бабуля, и чисто у нее. Слабая только. Вот и будете, Василий, не лишними руками. Соседний дом. – Добро. Только… Нам, товарищи, по хозяйству некогда, увы. Мы тут продовольственную диктатуру с вами делать будем. Да, мне нужны будут помощники, между прочим. Вы, Ганна, сами к какому классу относитесь? Бедняки, середняки, буржуазия? Долговязый юнец, неприлично гоготнув, выдавил: – Мы, дядя, тута все – середняки. Как грузди в бочке: посередке – самый смак! – Шутки шутить после будем. Подкулачники, значит. Не повезло вам, граждане. Но не расстраивайтесь. Не важно. Перекуем! А вам, девушка, за наводку, спасибо! Встретимся еще, товарищ Ганна. – Может, и так. Деревня у нас небольшая. – Что ж. Прощевайте! Васька нырнул в темноту в направлении мигающего огонька низенькой хатенки. – Угу. И вам не хворать. Эй, начальник! Семечек не желаете? Нашенских! Подкулачных! – загоготал вслед кто-то из наглецов. «Я тебе, падла, эти семечки в уши засыплю. Дай время», – хмыкнул про себя Васька и решительно направился к калитке, ведущей во двор бабки Микитихи.
Пусть и было Перебродье забытой Богом глухоманью, но тяжкая военная доля не обошла и ее. Вдовы в черных платках перестали быть редкостью. С десяток семей получили желтые уведомления о том, что их кормильцы «пали смертью храбрых в боях за веру, царя и Отечество». Бабы искренне радовались, когда мужья возвращались из смертельной мясорубки с оторванной конечностью, главное, что живые. А без руки или ноги можно и притерпеться. Голова цела, и слава Богу. Обовшивевшие, тощие инвалиды собирались у сельской лавки, стреляли друг у друга махорку и по фронтовой привычке делили на троих-четверых купленный в складчину шкалик водки, перетирали за жизнь. После второго глотка из братской бутылки образовывался ежедневный спор: дойдет немец до Перебродья или остановится где-нибудь под Двинском. Фронтовики, хлебнувшие солдатского счастья по самое не хочу, резонно предполагали, что немцы не в пример лучше обеспечены боеприпасами и продовольствием, а потому приход их в родные места – дело времени. Была у калек и любимая забава. Когда водки оставалось совсем чуток, Егор Пильский водружал на подслеповатые глазки очки-велосипед, лез за пазуху серой, повидавшей германского плена шинели и доставал аккуратно сложенную газетку. Бесконечно долго хмурил брови, слюнявил газетку пальцами, шевелил губами и кивал головой, безмолвно соглашаясь с тем, что там написано. Собутыльники, зная слабость Егора на лесть и уважительное обращение, с придыханием начинали ныть: – Чегой пишуть, а, Егор Ляксеич? – Хорошо, когда есть грамотные люди. Голова не устает? Все читаете, читаете. – Бывает… – степенно отвечал Пильский. – Тута мало чтению уметь. Тута соображение главное. Вот, к примеру… – Ну-ну? – подвыпившие мужички дышали перегаром чуть ли в ухо чтецу. – Но-но! Куды прешь! Погодь! – притворно возмущался Егор и важно начинал. – Сообщение о том, что Ленин, Ганецкий и компания командированы в Россию немцами, оплачено их деньгами – оф-фициально! Сообщение приведено в Бюро Печати, основанного и существующего при Временном правительстве, и разослано во все газеты. – Не пойдеть! Эт про что? Ты, Егор, не темни, ты растолкуй, чего такое написано? – первым не выдерживал психованный Митяй Лозовский. Он махал культей перед носом Егора, в который раз намереваясь смахнуть очки с длинного носа умника. – Табе ж написано. Заслали немцы шпиона. И не одного. Какого-то Ленина с компанией диверсантов до кучи. – И что цяпер? – Небось, гадить будуть. В колодцы отраву ложить. Сараи палить. Телеграфные столбы подпилють и на железку бревны – херак. Паровозу – хана. Мандрыкнется, и все – под откос! Не поднимешь. Мне энта публика с фронта известная. Так и развалють матушку нашу Россию. – Как обычно, в момент серьезных выводов Пильский трагически вытягивал губы и вздыхал так, что слышен был свист из пробитых шальным осколком легких. – От едрить! А чего ж они эту компашку не заарестують? «Ахфициально»! – Так бздять! Слабо! – Николашку было не слабо? А немцев-лениных забздели? Не, мужики, тут, думаю, измена! На асударственном уровне! Вона як! Жопа надвигается серьезная! – Что за сыр-бор, братья? Гомонившие инвалиды затихли от неожиданного влезшего в культурную беседу незнакомца. Был он не велик ростом, прыщав и худосочен. Жиденькая рыжая бороденка никак не придавала ему солидности, скорее наоборот, вызывала нечто среднее между жалостью и омерзением. – Во! Ты кто такой? Не признаю. Не местный же? – Егор не скрывал раздражения от наглости мужичка, перебившего его мыслю на самом интересном месте. – Разрешите представиться, товарищи. Каплицын. Василий, Петров сын. Продуполномоченный. Прибыл к вам из самого Полоцка. – И что нам с того? Сухо подходишь, Василий, – ляпнул в своей манере Лозовский. – Приятно иметь дела с умными людьми. Этот вопрос решаем, мужики, – улыбнулся Васька и, как заправский фокусник, вытащил из-за спины руку с бутылкой беленькой. – Позвольте угостить уважаемое общество! Ну, что, братцы. По-нашему, по-фронтовому, по глотку из горла!
Вечерело. По кривой дороге, ведущей к поместью Мурашкевичей, выписывала кренделя компашка пьяных инвалидов-фронтовиков под предводительством разухарившегося от собственной важности Васьки. После поваленной пятой бутылки передвигаться ранеными ногами удавалось слабо, и если бы не настойчивость нового вожака, все давно бы разбрелись по хатам. К новоявленному начальству прибились самые стойкие: грамотей Егор, которому Васька пообещал высокую должность своего заместителя; псих Митяй (ему просто хотелось еще поколобродить) да прибившийся к компании на последней поллитре пастух Юзик, в котором Васька рассмотрел ту самую «угнетаемую буржуазным элементом бедноту». По предложению Васьки шли к усадьбе Болеслава Львовича, чтобы прямо сейчас, вечером, объявить мироеду, что его время кончилось и пришла пора делиться награбленным. Для придания предстоящему грабежу солидности нахватавшийся по верхам политической грамоты Каплицын предупредил новых товарищей, что отныне они не просто деревенская босота и лодыри, а серьезная контора – комитет бедноты. Слово «комитет» компашке очень понравилось. А вот по поводу «бедноты» чуть было не разгорелся спор, который Васька подавил в зародыше, сказав, что право грабить имеет только пролетарий, у которого, как у латыша, – босый хрен да душа, и кроме цепей да оков нету ни шиша. – Тады няхай! – подытожил Егор. – Чур, мне бричку с конем! – И баб, можа, делить будем? – исподволь поинтересовался Юзик. – А чаго я такого спросил? Мало ли… Ядвига – добрая сучка. Гладкая. Не? Чаго уставилися? Добра, шутю я, шутю. Комитет, почуяв, что пахнет барышами, сразу же зашевелился. Дело чуть не дошло до мордобоя, поскольку богатую бричку пана Мурашкевича знали все, а что там у него за забором есть еще, можно было только предполагать. Подрались бы, факт, если бы Васька не вскарабкался на каменный фундамент придорожного креста и, бабахнув в воздух из нагана, не предупредил соратников, что за самоуправство по законам революционного времени полагается распыл и всеобщее презрение товарищей. Доходчивую речь Каплицын подытожил просто: чтобы не было пустых споров на ровном месте, бричка реквизируется на весь комитет, и ездить на ней будет председатель, то есть он. И не ссать, принадлежать она будет всем понемножку, так как коллектив всегда прав. Мужики почесали затылки и порешили, что да, наверное, так будет справедливо. Товарищей, не имевших даже захудалого поросенка, грело чувство, что вот-вот, и у каждого будет «немного» коня с бричкой и чего-то еще, чем можно поживиться у зажиточного буржуя. Грамотный Егор попробовал, правда, пикнуть, что он тоже хотел бы быть председателем, но Васька тыкнул ему в нос наганом и напомнил о мандате из Полоцка, которого нет ни у кого, а у него – вона он! Егор было надулся, но Каплицын утешил грамотея, сказав, что отныне дележ в пользу трудящихся будет проводиться ежедневно. Приятная новость пролила бальзам на душу Пильского, тут же прикинувшего, что мечтать о большем – гневить Бога. … К усадьбе Мурашкевича комитет подошел в бодром расположении духа, горланя на всю округу: «Мы смело в бой пойдем! За Русь святую! И как один прольем, кровь молодую!» Стучали в кованые ворота долго. Кулаками, пятками, палкой. Хорошо, Юзик догадался выковырять на дороге увесистый булыжник. От ударов идиота железо загудело так, что в хозяйских хоромах сквозь плотные шпалеры засочились лучики света. Через пару минут шумового террора из-за ворот донеслось недовольное старческое ворчание. Видимо, проснулся кто-то из обслуги: – Э, паря! Шли б своей дорогой. Пока из берданки не угостил. – А вот оружие придется сдать, дядя, – невозмутимо изрек Васька. – Или… – Что или? – язвительно поинтересовался старик. – Или расстрел. По законам военного времени. У нас все просто. Правда, товарищи? – Верно! Дело говорит! Открывай, падла! – А вы кто? Бандиты али как? – голос дрогнул. – Мы, товарищ, комитет. У нас и бумага есть! С печатью! В случае неповиновения вынуждены будем применить силу. – Чо, не понял? Новая власть пришла. Открывай, сссука! Ворота завыли протяжно, словно злые дворовые псы, которым не дали спуску, и открылись, обнажив блеклый силуэт старика в исподней рубахе с керосинкой в подагрических ладонях. Он поклонился и степенно произнес: – Добро пожаловать, панове. Сказать по правде, надеялись, что минует чаша сия. Да, видать, не судьба!
Дел было невпроворот. Васька и компания, почуяв вкус первых удачных экспроприаций, чуть ли не весь световой день ездили по подворьям хозяев и хозяйчиков, оценивая, что и сколько можно взять. Стоптали бы ноги, если б не реквизированная у пана Мурашкевича бричка. Там же разжились парой немецких охотничьих карабинов и фирменной гладкостволкой «JamesPurdey& Sons», которую Митяй быстро приспособил под одну рабочую руку, отпилив ножовкой тяжелые стволы чуть ли не под корень. Не встречая отлупа, ветераны матерели день ото дня. Если поначалу с особо наглыми и горластыми старались не связываться, то теперь, стоило дуре-бабе или жадному мужичине раззявить хайло, протестуя против грабежа, как «комбеды» тут же многозначительно лязгали затворами – «уймись, дядя, было ваше, стало наше». Изъятое свозили на мельницу в Иказнь, а оттуда еженедельно отправляли обозы с провиантом на станцию Шарковщина, где Ваське или посыльному выдавалась бумажка, что принято, и доводился новый план изъятия. Одна беда, с каждым новым обозом аппетиты голодающих питерских рабочих росли, а вместе с ними и требования районного начальства. Соратникам это дело было как-то до звезды, но ушлый Каплицын быстро скумекал, что, отдавая весь хабар и зерно без остатка, сам себе роет могилу. За невыполнение революционных требований вполне можно было схлопотать не только строгий выговор, а вполне себе ощутимую свинцовую пломбу в лоб. На очередной попойке по случаю удачного грабежа решено было впредь пуп не рвать, но брать все, что смогут, а вот в обозе отправлять чуть меньше, чем требовало начальство. Таким макаром у комитета начали появляться излишки зерна и провизии, которые с молчаливого Васькиного согласия менялись на водку и нужные в хозяйстве вещи. Хоть Васька и просил подельников не форсить обновками, но идиоту Юзику все было ни по чем. Каждые полчаса, с точностью курьерского поезда, в его красных атласных шароварах играла мелодия «Ах, мой милый Августин». Юзик, важно нахмурив брови на узенькой полоске лба, кряхтя и как бы нехотя, извлекал из недр ярких штанов золотую луковицу часов «Лангезон». Вздыхал, долго смотрел на циферблат, поворачивая откинутую полированную крышку, чтобы поймать на нее солнечного зайчика. Насладившись эффектом, дурень резко захлопывал чудо механики и, победоносно оглядывая ребятню с удивленно открытыми ртами, изрекал:
– Оне ишо и время показывають! Такие дела, малята… Да. И левольвер у мяне ёсть. Но не покажу. Потому как – служба!
В ворота Граховских стучать не стали. Юзик ловко отжал фомкой кованые петли, и крепкая на вид конструкция одним махом брякнулась в дорожную пыль, освобождая въезд телеге с гнедым битюгом, изъятым, по смутным воспоминаниям Васьки, где-то тут рядом. Яна Граховского в деревне уважали. Все у него ладилось и было справно. Несмотря на юные лета, в неполные двадцать пять он успел построить избу, обзавестись скотиной и выкупить пару добрых делянок пахотной земли. Ценили парня за то, что руки тот имел золотые, любой механизм мог собрать и разобрать с закрытыми глазами. По этой причине имел заработки такие, что многим местным жучкам не снились. От часов до мельницы – во всем разбирался Ян. Бабки поговаривали, что за такой талант к механике наверняка продал парень душу дьяблу, и не будет ему царствия небесного, а рукастый малец лишь посмеивался, крутя и ковыряя очередную вставшую колом, но такую нужную в хозяйстве приспособу. Чего греха таить, чтоб земля не простаивала, нанимал кого победнее на вспашку, обработку и уборку. Платил как все, по принятым в этих краях расценкам. Сам из многодетной семьи, погоревавший на чужих огородах, работников Ян не обижал, есть за стол садились все вместе. … Так повелось на земле, что в красивых местах и люди красивые, и живут красиво. Жаль вот только, что времена приходят разные. И то, к чему раньше стремились, с новым поворотом истории иногда оборачивалось боком, принося горе и разочарование. С раздраем в стране пришла и в головы пыль да блажь. Перестали удивляться, что в дом Яна и его молодой жены Люции чуть ли не раз в полгода стали прилетать из-за забора горящие веники, обмотанные промасленной ветошью. Когда сгорела пуня, Ян, не выдержав, обнес двор высоченным забором. А что делать, когда у каждого третьего от чужого достатка по всему телу прыщи, изжога и бессонница? – Вы что творите, сволочи? Неделю назад все поотбирали. Совесть у вас есть? – чуть не расплакалась Люция, глядя на поваленные ворота. – Тамака, дзе была совесть, вырос хрен! – загоготал Юзик и принялся сшибать прикладом дорогого немецкого карабина замок с ледника. На шум из сарая вышел перемазанный сажей и машинным маслом Ян. Взглянув на троицу грабителей с омерзением, как на слипшихся в болотной жиже лягух, присел на чурбак, степенно достал кисет с табаком и начал мастерить самокрутку. Чиркнув спичкой, как бы между прочим заметил: – Ключ есть. Спросить умишки не хватило? – Твое дело пятое! Панская гнида! Где зерно? – Ваське очень не понравилось, что хозяйчик не стал, как все пресмыкаться и лебезить, пробуя снять с говна пенки. – Так на Великий пост все вывезли. Отсеяться не дали. А зимой? Как? Снег жрать будем с вами разом, не иначе. Стратеги, мать вашу! Какое зерно? Попей рассолу, полегчает. Внутри у Васьки закипело. Надавил подкулачник на больное место. Факт, в самом деле, вроде были тут, по пьяни, да разве все упомнишь? – А я вот те покажу, где у кого головка! – Васька со всей дури пыром засадил Яну прямо в причинное место, между широко расставленных ног. Ян свалился с чурбака, побелел, скорчился, пуская пузыри с посиневших губ и постанывая. Как будто по заказу в красных юзиковых шароварах заиграла мелодия, так «вовремя», что Васька искренне и заразительно заржал, аж слезы брызнули из глаз. Люция птицей слетела с крыльца, упала на колени перед мужем, всем телом накрывая кормильца, пытаясь спрятать от дальнейшей расправы. Озабоченный половым вопросом Юзик обхватил бабу сзади и, сжав ладонями выпуклые груди молодки, начал глумливо мять их. – Ото доброе вымя! А что, паненка, бросай ты хиляка, со мной не загорюешь! Люция извернулась из липких объятий и, как кошка, одним взмахом расцарапала щеку придурка от уха до рта. – Ах ты, ссучка! – Юзик зашипел от досады, разглядывая красную от собственной крови ладонь. Вскипев, с дури дал прикладом по подбородку Люции, та и упала рядом с задыхающимся от бессильной ненависти мужем. Обиженный Юзик размахнулся сапогом, чтобы наподдать неподвижно лежащей обидчице, но Васька схватил его за шиворот и оттащил от лежащей парочки. – Досыть! Привыкший к проделкам Юзика Митяй, переступил через бабу и нырнул в ледник, где, простучав пол фомкой, обнаружил тайник с припрятанными закатками и соленьями, которые тут же начал таскать на подводу. Ян обхватил голову, качался из стороны в сторону, трясся. Не понятно было, то ли он плакал над закатившей глаза, едва дышащей женой, то ли рычал от ненависти, рот его искривился и дрожал. – Кровью умоетесь, твари. Лучше сейчас убейте или достану вас, блядей! Передушу сук по одному! Митяй поежился и, делая вид, что не при делах, ловко запрыгнул на седушку брички. Юзик, прикрывая расцарапанную щеку рукой, виновато отбрехивался: – А чаго яна? Ня сахарная ж! У мяне вона тожа ранение! – Недальновидно, гражданин, – только и нашел, что сказать слегка струхнувший от лютости в секунду озверевшего мужика, Васька. – Голодные рабочие, это не вам тут… вот… Понимание надо иметь, это самое. Сами виноваты. Мы ж по-хорошему хотели. Поехали, ребята!
Все было б хорошо для Васьки, и даже отлично, если бы не его загульный характер. Еще на дегтярном полоцком заводике приучили его такие же босяки, как сам, что коли завелся грош в кармане, пропей, чтоб не думать, куда его девать. И так как пойла было столько, что при желании в нем можно было купаться, то руководство «мероприятиями» происходило в таком чаду и помутнении разума, что вспомнить, у кого делили, а у кого еще нет, не было никакой возможности. Возвращаясь в дом Микитихи почти под утро, то и дело выпадая из богатой панской брички, Васька каждую божью ночь давал себе зарок не злоупотреблять, но… Уже под следующий вечер, насмотревшаяся вдовьих и сиротских слез, душа так требовала обмыться, что бороться было совершенно бесполезно. … Ближе к лету новая власть начала набирать силу. При виде комитета люди похитрее и постарше снимали шапки, а за Васькой закрепилось почтительное «Василь Петрович». Испокон веку на этой земле повелось так, что особо строптивых захватчики вырезали первыми. Вот и выжили те, кто явно не кипешил, а, наоборот, старался всемерно подчеркнуть покорность новым нагрянувшим бедам. В глубине души плевались и ненавидели, а ночью, когда Бог спит, вымещали кипящую внутри ненависть, насаживая особо жестоких пришельцев на вилы, поджигая их награбленное имущество, тихонько притапливая иродов в трясинах и пуская под лед. А утром, выплеснув злость, вновь становились тихими, забитыми жизнью, прячущими взгляд полутенями. Из халупы Микитихи Каплицын перебрался в пустующую усадьбу Еленских. Не потому, что тянуло к роскоши, тем более что замок изрядно отсырел за долгие годы без ухода, а из-за того, что окружен он был огромными, еще екатериненских времен хозяйскими постройками. Амбары, пуни, ледники и конюшня на двадцать голов могли вместить в себя изъятое за полгода. Сюда все свозилось, отсюда уезжало на железнодорожную станцию. В своих глазах Васька стал солидней в разы, когда выбил у Полоцкого управления разрешение на собственный телеграф. Не было б такой радости, если б не прибор, который изъяли по случаю у браславского полицмейстера товарищи из района. Каплицын, очарованный механизмом, выклянчил машинку у комиссара за пару ящиков мурашовки. Монтеры справились быстро. Дней через пять в бывшем кабинете пана Еленского заблестела бронзовыми колесиками чудесная фиговина – предмет Васькиной личной гордости. Раз в неделю она выстукивала по тоненькой бумажной полоске привычное «СОВ ТЧК СЕК ТЧК ТОВ ТЧК КАПЛИЦЫН ЗПТ ОБОЗ С ПРОВИАНТОМ ПРИНЯТ ПО ОПИСИ ТЧК». Мечты сбылись, все стало лучше, чем могло бы. Не хата, а дворец. Почтение, почет, уважение – все было тут, при Ваське. Одна беда: с бабами как-то не задалось. Пробовал пару раз по пьяни подкатить к вдовушкам, но, получив изрядную дозу колкостей от злющих на язык перебродских кумушек, как-то быстро увял.
Дикарь
– Кролик, мой мальчик, – наклоняясь над спящим ребенком, шептала, будя сына, Ганзевская. – Проснись… Но мальчик спал тем крепким сном, которым способны во всякое время и при всяких обстоятельствах спать одни только дети. Зато Лина поднялась на локоть и широко раскрыла испуганные глаза: – Что такое? Ян вернулся? Господи! – Нет, нет, но мы сами имеем возможность вырваться отсюда. А завтра присоединится к нам Ян. И, сказав это, Зоя Федоровна быстро надела верхнее платье, помогла одеться Лине, разбудила Ганусю, и все трое принялись снаряжать спящего Кролика в дорогу. Затем молодая женщина с сыном на руках, а за нею Лина и Гануся вышли в сени. – Опять они! – прошептала вдруг, едва устояв на ногах от испуга, Лина, лишь только они переступили порог квартиры. Действительно, статный, белокурый и сероглазый германский офицер, а за ним и невысокого роста солдат шагнули навстречу женщинам. Другой солдатик, еще поменьше, вынырнул из темного угла сеней и, к немалому изумлению Ланы и Гануси, шепнул по-русски: – Ради Бога, не пугайтесь… Это свои… друзья… И тотчас же обернувшись к «офицеру», произнес по-немецки приложив руку к каске: – Как прикажете поступить, господин лейтенант? Тот, кого назвали «лейтенантом», нахмурил темные брови, многозначительно кашлянул и проговорил по-немецки нарочно настолько громко, чтобы его мог услышать проходивший в эту минуту мимо дома небольшой германский патруль. – Господин майор приказал немедленно доставить пленных по назначению! В полутьме, слегка озаренной заревом еще дымившегося пожарища, Зоя Федоровна разглядела странную улыбку, мелькнувшую на безусом лице юного лейтенанта. Затем невысокий тоненький солдат в форме баварского пехотинца, вместе с Димой, одетым в такую же форму, выстроились с другой стороны её и дрожащей от страха Лины. – Марш! – скомандовал лейтенант и небольшая группа двинулась вверх по темной улице. Страшное зрелище представлял теперь полуразрушенный немцами город. Многие дома были наполовину разрушены снарядами, в других все оконные и дверные окна разбиты… Разломанная, исковерканная мебель, вернее, разрозненные части её валялись здесь и там. Кой-где еще дымились спаленные дома. – Кто идет? – то и дело раздавался грозный окрик немецких патрулей, попадавшихся им навстречу. И всякий раз молоденький лейтенант отвечал одной и той же, словно заученной, фразой: – По приказанию господина коменданта веду пленных на место назначения. Удовлетворяясь таким ответом, патрули освобождали дорогу и пропускали вперед путников. Таким образом «пленные» и их «конвой» миновали площадь магистрата и другие улицы, поровнялись с громадным зданием завода и подошли к городской заставе. Тут двое часовых, с ружьями наперевес, внезапно преградили им дорогу. – Кто идет? Много раз уже повторенная фраза опять уверенно и плавно раздалась в ответ. Но часовые по-прежнему не спускали ружей. – Пароль и пропуск – прозвучал снова голос одного из вих. Минутное молчание… Недолгая пауза, показавшаяся целой вечностью для исстрадавшейся Ганзевской и ничего не понимавших и плачущих от страха Лины и Гануси. И вдруг их молодой спутник, с погонами лейтенанта, внезапно затопал ногами и закричал сердито, наступая на солдат: – Пропуск? Какой вам пропуск, когда мы поймали шпионов и по приказанию господина коменданта ведем их куда следует. – Дорогу нам, черт возьми! Никогда еще, до этого случая, не был так доволен Марк Каменев своим совершенным знанием немецкого языка. Богатый мальчик, он с самого раннего детства был окружен иностранными гувернерами и превосходно говорил по-французски, по-английски и по-немецки. Теперь один из этих языков так неожиданно и кстати пригодился ему! Столь властный начальнический тон повлиял невольно на часовых; они повиновались и, козыряя офицеру, пропустили его и его спутников за городскую черту. Здесь стояла артиллерия и не вошедшая в город пехота. Мимо неё, пользуясь сравнительною темнотою, маленький отряд пробирался дальше по направлению к лесу. Кавалерийский разъезд встретился им в полуверсте от заставы. Но он уже не был страшен Марку и его спутникам. Впереди, в нескольких сотнях шагах, грозно темнели гиганты-деревья глухого многоверстного леса. – Ну, вот, теперь вы в безопасности, – после часовой ходьбы вступая под своды лесной опушки, с живостью оборачиваясь к усталым, измученным женщинам, произнес Марк. – Я не знаю, удастся ли нашим раздобыть вам телегу, которая доставит вас куда вы пожелаете. Я приказал членам «Зоркой Дружины» разыскать ее для вас, но их еще нет. Не угодно ли пока отдохнуть в нашем временном убежище, над устройством которого мы довольно поработали. При этих словах Марк вынул из кармана маленький электрический фонарик и осветил им окружающую местность. Зоя Федоровна, руки которой ныли от усталости под тяжестью шестилетнего крупного мальчика, с восторгом приняла предложение об отдыхе. И Лина, все продолжавшая находиться в полном недоумении, тоже мечтала о нем. Слабый, чуть заметный огонек, ответно засиял в чаще. – Там наша землянка, – произнес Марк, – временная стоянка «Зоркой Дружины». Там вы перекусите и отдохнете. – И там же увидите еще одну старую знакомую, – добавил Дима с легкой улыбкой.
ГЛАВА ХIV
В землянке
Едва только Зоя Федоровна вступила в крошечное, наспех вырытое в чаще леса помещение, скорее похожее на логовище дикого зверя, нежели на людское жилище, как две смуглые, тонкие ручонки обвились вокруг её шеи. – Барынька, миленькая. Уж как я рада вас видеть… Уж как счастлива, что Димушке с Марком и Стасем привелось вас найти в городе вашем… В эту минуту в землянку вступила сестра Зои Федоровны. Маша ее сейчас же узнала, вспомнив, при какой обстановке обе они встретились в первый раз. В сердце девочки, однако, не поднялось, не воскресло то чувство горечи и обиды, которое оставила в Маше эта первая встреча. И Маша, чуть завидев Лину, немедленно повернулась к ней и, со свойственной ей искренностью и восторженностью, заговорила: – Здравствуйте, барышня! Не ожидали увидеть меня? Не ожидала и я вас вновь повстречать, и сказав это, Маша нерешительно протянула руку Лине. Молодая девушка с самого пробуждения продолжала находиться, как во сне. Молодые «германцы» в касках, внезапное ночное путешествие, приход в лес и землянку и совсем уже неожиданная встреча с Димой и Машей, – все это так поразило, ошеломило Лину, что она не могла разобраться во всем случившемся. Послышался едва уловимый звук из чащи и вдруг, при свете маленького костра, разложенного на дне землянки, хозяева и гости увидели в отверстие входа очертания приближающейся телеги. – Вот и готово! Можете ехать туда, куда вам надо, – произнес Марк, обращаясь к Ганзевской. – А ведь я хорошо сделал, не правда ли, послав наших на всякий случай разыскивать лошадь? – Я не знаю, как благодарить вас, господа? – начала растерянная до слез Ганзевская. – Я не знаю ни целей, ни деятельности вашей, но судя уже по одному смелому и благородному поступку, который вы совершили сейчас, я могу сказать, что… Проснувшийся в эту минуту Кролик помешал матери договорить. – Мама, где мы? – широко раскрывая изумленные глазки, произнес ребенок. Ему наскоро и кратко объяснили в чем дело. – Мосье Дима, я до сих пор не могу опомниться от неожиданности нашей встречи, – начала Лина, приходя в себя от своего недавнего испуга и снова принимая свой обычный кокетливый тон. Но Диме было не до неё. Он стоял около Маши, держал руку девочки и говорил: – Вот видишь, как все складывается отлично. Добрая Зоя Федоровна берет тебя с собою… Ты пробудешь у неё все время, пока мы не исполним того, что задумали, а потом снова присоединишься к нам… – Но, Димушка! – послышался робкий, приглушенный слезами голосок. – Мы так решили, Маша. Сейчас ты бы положительно стеснила нас… А у Зои Федоровны тебе будет отлично. – О, в этом вы можете быть совершенно спокойны. О вашей маленькой Маше я буду заботиться не меньше, как о моем Кролике! – горячо вмешалась Ганзевская в беседу. – Ну, а пока в путь-дорогу! Терять время не стоит. Завтра, надо надеяться, ваш супруг уже будет с вами… – сказал вдруг Марк, и жестом пригласил из землянки женщин и Кролика, которого он подхватил на руки и первым посадил в телегу. Кучером взялся быть Сережка, который должен был довезти их до самого фольварка. Маша, уезжавшая по желанию Димы и других членов «Зоркой Дружины», чуть ли не рыдала, расставаясь с ними, несмотря на все уверения Марка и Димы, что она вернется снова, лишь только они все уйдут подальше от занятого неприятелем города. – Я приду навестить тебя в фольварк, как только можно будет! – успел крикнуть Дима своей маленькой приятельнице, когда телега двинулась под прикрытием деревьев. – Тише, смотри, поезжай, Сережка! Чтобы шуму ни-ни… – строго приказал мальчику Марк. – А назад скорее, ты нам понадобишься… Ну, трогай! Айда, с Богом. И Марк махнул на прощанье своей германской каской.
ГЛАВА XV
Новая удача
Пока телега, под охраной Сережки, увозила Зою Федоровну с её семейством по направлению к фольварку, оставшиеся члены «Зоркой Дружины» разместились на полу землянки, вокруг Марка, и держали совет, что им опять предпринять. – Вот, что я решил, – начал Марк. – Мы снова с Димой возвратимся в город, потолкаемся среди германцев, послушаем их разговоры, а затем один из нас незаметно проскользнет из города и возможно скорее и точнее доставит сюда вам все добытые нами сведения, а вы поспешите с ними к нашим ближайшим передовым разведочным отрядам. Благодаря этим постоянным непогодам, воздушная разведка сейчас не действует и, стало быть, будет не лишним, если мы приведем в известность количество и качество находящихся в городе германских войск.
– Мы заменим, значит, аэропланы, сыграем их роль! Это ведь восхитительно! – подхватил Лео. – Да, да! – улыбнулся Марк. – Знание немецкого языка и добытые мундиры дадут нам вторичную возможность проникнуть в город и приобрести как можно больше необходимых сведений. Мы с Димой пойдем туда, а вы же все по очереди дежурьте поблизости у заставы. А когда вернется Сергей, пусть распрягает лошадь, и ты, Малыш, верхом доставишь наши сведения на позиции. Ну, так мы идем. Помните, тот, кто нас будет поджидать у заставы, пусть наденет третий имеющийся у нас немецкий мундир. – Я хочу быть этим третьим, Марк! – послышался звонкий и молящий голос Малыша. – Нет, Владимир. Невозможно! Ты слишком мал ростом, никто не поверит в существование таких солдат. Утешься тем, что будешь доставлять на позиции добытые сведения. Это едва ли не самая важная из всех наших обязанностей. При этих словах лицо Володи Рокотова просияло. Его роль оказалась далеко не из последних. – Шутки в сторону, господа, – продолжал Марк. – Минута требует особенного напряжения. Когда вернется Сергей, – он и вы оба, Юзик и Веня, все трое заботьтесь о том, чтобы сведения Малыша доходили по назначению, то есть, иными словами, в случае возможного несчастья с ним – замените его. А для этого необходимо следовать за ним на расстоянии и непременно другой дорогой. – Мы все сделаем, Марк! Мы на все готовы! – откликнулись двое самых младших членов «Зоркой Дружины», а чернокудрый Веня прибавил через минуту: – Мне только жаль, Марк, что за молодостью лет, я не могу нести более ответственного поручения. – И мне тоже, – подхватил младший Ставровский. – Ну, а теперь обнимемся, друзья мои! И если кому-либо из нас суждено погибнуть, пусть другие, так или иначе, отомстят нашим врагам. – Да, Марк. Да, конечно. Все будет так, как ты решил! Члены «Зоркой Дружины», пожав друг другу руки, не откладывая дела в долгий ящик, приступили тотчас же к осуществлению своего дерзкого предприятия.
Снова: «кто идет?» и часовые, преграждающие дорогу… И снова резкий повелительный голос лейтенанта. – Разве не видишь? Свои. Безукоризненное немецкое произношение и белокурая голова «лейтенанта» ввели в заблуждение и на этот раз неприятельский сторожевой пост. Когда, не прибавляя шагу, спокойно, точно у себя дома, юноши переступили городскую черту, один из часовых бросил другому: – Да вот, Ганс, служу я третий год, а таких молокососов, как этот офицер, еще не видал. – И я тоже, Фриц. Я не думал, что нами будет командовать такая мелюзга! И рядовой подстать начальнику, тоже, видно, не далеко ушел от пеленок. И солдаты неодобрительным взглядом проводили обоих юношей и снова принялись шагать вдоль заставы взад и вперед.
Полная тишина царила в городе. Немцы потушили пожары. На перекрестке улиц горел разложенный костер, вокруг которого грелись иззябшие патрули. К ним-то и направили свои шаги Марк и Дима. – Кайзер и Фатерланд, – произнес подхваченный им на пути пароль Марк и, прикладывая руку к каске, обратился изысканно-вежливым тоном к начальнику патруля, молоденькому офицерику, оказавшемуся не старше самого Марка. – Вы разрешите мне и моему денщику присоединиться к вам и погреться у костра? – Прошу! Прошу! – ответил офицерик. Солдаты, вскочившие было при появлении Марка и снова опустившиеся на землю по одному его жесту, потеснились давая место вновь прибывшим. – Ба, да вы 275 принца Леопольда полка! Славного полка, от которого не осталось и трети! – неожиданно бросив взгляд на погоны Марка, вскричал немецкий офицерик. – Увы! – с деланно-грустным видом отвечал Марк, сопровождая свои слова глубоким вздохом. – Увы! Наш славный полк полег почти поголовно. – Но зачем же вы здесь? Ведь ваш корпус должен быть около… – У меня есть поручение к командиру N-ского полка, – не моргнув глазом, поспешил ответить Марк. – Не знаете ли, где сейчас находится этот полк? – невинным тоном обратился он к своему собеседнику. Тот подробно указал место позиции полка за пределом города. Офицерик, начальник патруля, оказался очень откровенным. Марку и Диме, хмуро сидевшему поодаль, в кругу неприятельских солдат, удалось узнать, какие части и в каком количестве находятся в городе и в ближайшем соседстве с ним. Мало-помалу от численности и расположения городских войск перешли к обсуждению дальнейшего движения. Марк и Дима насторожились. Словоохотливый, легкомысленный лейтенантик, очевидно, хвастаясь своей осведомленностью, подробно выкладывал Марку самые точные сведения о расположении германских корпусов. И жадно глотая каждое его слово, юные члены «Зоркой Дружины» едва удерживались, чтобы не закричать от счастья. Положительно, сама судьба посылала им на пути этого молоденького, неосмотрительного лейтенантика. Пока Марк внимательно ловил каждое его слово, Дима, угрюмо насупившись, курил дешевую сигару, любезно предложенную ему одним из сидевших у костра солдат. – Что вы так надулись, товарищ? – ударив его по плечу, спросил один из патруля. – Когда только что попробуешь русского штыка, то тогда не до разговоров, – буркнул себе под нос Дима заранее выученную им у Марка Фразу и снова затянулся сигарою. Его оставили в покое, изредка только осведомляясь, давно ли служит у лейтенанта и много ли русских отправил на тот свет. На все вопросы Дима отвечал короткими, отрывистыми фразами. Между тем Марк, добыл все нужные ему сведения, стал не торопясь прощаться с лейтенантом. – Благодарю покорно! Теперь я отдохнул и мой Михель тоже, и мы можем отправиться дальше. Еще раз благодарю за указания. И Марк, с чисто военной выправкой, щелкнул каблуками и пожал руку своему собеседнику. Потом сурово окликнул Диму: – Ну, Михель, в путь! И дрожа от охватившего их внутреннего смеха, оба юноши не спеша отошли от костра. – А? Каково? Лучше чем мы думали! – потирая руки, бросил Марк, быстро шагая теперь бок о бок с Димой по опустевшим ночным улицам. – Теперь скоро уже рассвет. Но я еще успею дать до наступления его точные сведения нашим разведчикам. Стась уже ждет у заставы… Больше не придется, благодаря болтливости этого юнца, возвращаться сюда за ними. Мы узнали больше, чем надо, Вадим. Но завтра я буду здесь, чтобы помочь тебе выбраться отсюда. Завтра утром, да! И помни еще, Вадим, что тебе следует быть, как можно осторожнее и избегать встречи с тем молодцом, который случайно попал на постой к Ганзевским. Зоя Федоровна еще раз повторила это, уезжая. – Пожалуй… потому что, признаться, у меня чешутся руки, когда подумаю о нем, – согласился с товарищем Дима. – То-то же… Помни: проникни возможно осторожнее в квартиру Ганзевских и дождись где-нибудь в укромном уголке возвращения хозяина. Передашь ему все, что нужно, а там присоединись живо к нам. – Понятно, не задержусь. До свидания, Марк! – Желаю счастья, Дима! Они крепко пожали друг другу руки и расстались. Марк отправился снова к городской заставе; Дима зашагал по знакомой уже ему улице, где находилась квартира Ганзевских.
ГЛАВА ХVI
Опять удача
В то самое время, когда Дима готовился вступить в квартиру Ганзевских, из дверей вышла высокая фигура в теплом пальто и низко нахлобученной на лоб шапке. По бледному, растерянному лицу незнакомца, по выражению беспросветного отчаяния, которое сквозило в каждой черте этого измученного тревогою лица, юноша понял, кто был перед ним и проговорил, бросаясь к нему навстречу: – Господин Ганзевский… не беспокойтесь за участь вашей жены и сына. Они вне опасности… Они скоро будут в вашем фольварке… Они получили возможность выехать туда… Не удивляйтесь моему костюму… Я русский… Старый знакомый Зои Федоровны и Лины. Я – Стоградский, Дима Стоградский… Может быть они говорили вам кое-что о нашей семье… Но сейчас не время распространяться… Уходите скорее… Зоя Федоровна ждет вас с сыном… Они находятся сейчас по дороге в ваш фольварк. Поспешите туда же… Совершенно опешивший, Ганзевский не мог произнести ни слова. Но постепенно он пришел в себя и стал спешно расспрашивать обо всем юношу. Быстро, волнуясь и фейерверком выбрасывая слова, Дима вкратце изложил все случившееся и вскользь упомянул о том, как они – юные разведчики, находясь по соседству с городом, узнали о нашествии и разгроме города и поспешили на выручку знакомой семье. Ганзевский рассыпался в благодарностях, но Дима уже не слушал его. – Спешите же уходить отсюда… Ведь у вас есть пропуск, да? – торопил он Ганзевокого. – О, да, контрибуция внесена коменданту еще ночью задолго до назначенного часа и в виду такого рвения нас, заложников, выпустили из плена до утра, – горько улыбнулся пан Ян. – Ну, вот, и слава Богу! Ступайте с Богом… Ведь дорогу в Фольварк вы знаете? – Да… Разумеется… Но вы, мой смелый мальчик, вед вы последуете за мною? Дима несколько смутился при этом вопросе. Нет, Дима находил, что ему еще рано отсюда уходить. Он решил остаться здесь, продолжать выслушивать и высматривать то, что может принести хотя бы какую-нибудь пользу святому делу защиты родины. Да, он останется здесь. Шинель немецкого солдата и эта каска помогут ему проникать как можно глубже в кружки здешних солдат. Правда, он не владеет немецким языком в таком совершенстве, в каком владеет им Марк, но эта не помешает ему, Диме, назваться австрийским сопляком галичанином, случайно попавшим на прусскую службу. Теперь-то он уже может вполне избежать встречи с Германом фон Таг. Ему незачем больше идти в квартиру Ганзевских, и все это к лучшему. Между тем сам хозяин этой квартиры, Ганзевский, все еще медлил уходить и звал с собой Диму. – Я буду спокойнее, милый юноша, если вы уйдете вместе со мной, – уговаривал он Диму. – Да, да, я пойду следом за вами, – произнес тот, краснея в темноте за свою вынужденную ложь и был несказанно счастлив тому, что пан Ян поверил ему наслово и, крепко пожав еще раз его руку, отошел от него и исчез в темноте. Дима же направился туда, где горели костры немцев, разложенные их патрулями на площадях и перекрестках… Минуя костер, у которого какой-нибудь час назад он грелся с Марком, Дима подошел к разъезду неприятельских драгун, окружавшему догоравшие головни поленниц посреди площади. Их лошади, привязанные к какой-то, тянувшейся тут же неподалеку изгороди, медленно жевали овес, подвязанный в мешках к мордам животных. Драгуны сидели в самых непринужденных позах и говорили все зараз, не слушая друг друга. – Доброй ночи, – произнес громко по-немецки Дима, выступая из темноты. – Доброй ночи, коллега! Ба, да он еще совсем младенчик! – пробасил пожилой усач в узкой шинели, окинув презрительным взглядом пехотинца. – Чтобы быть храбрым, не надо быть верзилой! – произнес Дима плохим немецким языком и гордо выпрямился. – Да вы не пруссак, милейший, – протянул изумленно другой драгун. – Кто вам сказал, что я называю себя пруссаком? – вопросом на вопрос ответил Дима. – Я австрийский славянин, из Галиции, но по некоторым обстоятельствам служу в вашей армии. – О, наша армия! – гордо подхватил третий драгун, едва дослушав сказанное. – О, да! – произнес Дима не без доли пафоса. – Молодчинище! У самого ни намека на усы, а говорит, как истый солдат! – пришел в внезапный восторг один из драгун и потянулся целоваться с Димой. Тот брезгливо подобрал губы. – А говорят, будто сам победоносный кайзер будет скоро к нам сюда? – бросил он словно невзначай. Тут солдаты, один перебивая другого, стали подтверждать слова юноши. За рассказом о скором приезде на этот фронт, в «завоеванные» русские города, германского императора, последовал рассказ о том, где находится сейчас кронпринц и другие важные германские военачальники. Потом Дима узнал о местопребывании главного штаба германской армии и о том, куда намерены враги направить цеппелины и где сбросить с них свои зловещие бомбы. За этой беседой время не шло, а бежало вперед. Счастливый сознанием не без пользы проведенной им среди врагов ночи и имея возможность к добытым сведениям Марка присовокупить еще новые сведения, с легким сердцем Дима распрощался с драгунами и двинулся к заставе.